Чистая наука, холодная война и STEM: из истории западных музеев науки

Этот очерк нескольких эпизодов из истории формирования музейной репрезентации технонауки является частью серии из шести лонгридов об особенностях, проблемах и возможностях репрезентации науки и техники в музее.

1 Чистая наука, холодная война и STEM: из истории западных музеев науки.

2 Чьим взглядом мы видим в музее: музеи-храмы и невидимые авторы.

3 Техника в музее. От привычных вещей к странным гетерогенным сетям.

4 Поженить ежа с ужом: к генеалогии союза науки и техники.

5 Трехмерные учебники: почему музеи науки не так много говорят о самой науке?

6 Как пересобрать музей науки и техники? К новой кунсткамере.

Во-первых, то, чем на практике занимаются ученые — не то же самое, что образ науки, транслируемый ею вовне. Как любое социальное образование наука предъявляет себя остальному обществу, преследуя собственные интересы, в разные исторические периоды разные. Осознание этой разницы стало одной из методологических посылок исследований науки и техники (STS): изучать то, что ученые делают, а не то, что ученые говорят о том, что они делают. Эту разницу стоит удерживать во внимание, размышляя о публичной (само)репрезентации науки, частным случаем которой являются музеи науки.

Во-вторых, речь пойдет о науке как science, то есть, о естественных науках. Для удобства они будут именоваться «наукой», хотя, разумеется, никакой единой науки с единым методом не существует. Есть множество дисциплин и научных сообществ с частично совпадающими методами и критериями научности. Тем не менее публичная (само)репрезентация науки склонна представлять некую единую естественную науку вообще, опуская различия между дисциплинами, какими бы существенными они ни были.

В ходе этих попыток она заключала союзы с разными силами (аристократия, государство, бизнес, общество), приобретала культурные формы и идеи, которые впоследствии составили важную часть ее присутствия в современном обществе. Некоторые вехи этого пути позволят лучше понять контекст становления современной репрезентации науки в обществе.

Первоначально аудиторией науки были просвещенные элиты, короли и министры — ученые взывали к ним, чтобы сделать мир лучше, развлекали их и посвящали им трактаты, чтобы получить поддержку. Лишь в XVIII веке, в эпоху политической и промышленной революций, сторонники науки постепенно начали действовать, руководствуясь идеей важности донесения научных результатов и образа мышления до более широкой аудитории вплоть до всего населения. Интерес у публики вызывали не только яркие демонстрации экспериментов вроде птиц, задыхающихся под воздушным насосом, но и гораздо менее спектакулярная математика. Этот процесс начался в Америке и Британии, затем и в континентальной Европе. Уже в XIX веке относительно замкнутую Республику ученых сменила более публичная культура науки [Портер 2020, 104].

Одним из ключевых событий профессионализации науки и ее раскрытия навстречу обществу были развернувшиеся в 1860-е годы публичные диспуты вокруг эволюционного подхода Чарльза Дарвина, в которых основные линии противостояния пролегали как между самими учеными, так и между учеными и священниками. Например, знаменитая дискуссия о происхождении человека в Музее естественной истории Оксфордского университета в 1860 году, главными участниками которой были популяризатор науки, зоолог Томас Гексли и епископ Сэмюэл Уилберфорс. Это была борьба недавно возникшей science в ее современном понимании с христианством за умы и души современников: наука предъявляла себя в качестве идеала публичного разума, способного двигаться вперед за счет дискуссий и реформировать и общество, и человека. Одним из инструментов такого преобразования полагался научный метод.

По словам историка науки Теодора Портера, «эволюционный натурализм был попыткой не прочертить строгие границы и исключить аутсайдеров, а установить культурную значимость науки и таким образом реформировать общество. То же притязание проявлялось и в новом возвышении „языка научного метода“. Это выражение, вырвавшееся на первый план в конце XIX века, утверждает вовсе не гегемонию технических экспертов, а науку как место интеллектуальной добродетели, доступное каждому. Метод науки иногда связывался со строгими требованиями математической точности, но часто предполагал форму логической вероятности, эпистемологическая скромность которой уравновешивалась его неограниченной применимостью. Морализаторы от науки призывали людей применять этот метод в повседневной жизни, оставив в стороне предубеждения и открыв разум для фактов мира» [Портер 2020, 110–111].

Перед естествознанием, взявшим на себя просветительскую миссию, открывался огромный фронт работ: городская беднота и рабочий люд, колонии Африки и Азии. Многие видные ученые — например, Томас Гексли, Герман фон Гельмгольц, Карл Пирсон, Джон Дьюи — прилагали усилия к тому, чтобы через образование интегрировать науку как science в жизнь общества и воспитание умов в качестве их фундамента. На этом поле наукам приходилось конкурировать с классическими гуманитарными дисциплинами.

Особую роль в этом обращении науки к обществу играли музеи, в этот период постепенно открывавшиеся навстречу широкой аудитории и перестававшие быть только местами хранения коллекций и архивов, исследований и подготовки научных и технических кадров. Просвещение как новая функция развивалось во взаимосвязи с широким, в том числе политическим контекстом, и в некоторых случаях музеи становились специфическими инструментами национальных государств по производству образцовых граждан (см. напр.: [Haraway 1984–1985; Macdonald 1998]), а много позднее  — осведомленных потребителей продуктов науки.

Например, в своем исследовании Африканского зала (1920-1940-е годы) Американского музея естественной истории в Нью-Йорке Донна Харауэй подробно разбирает историю и социально-политический контекст производства этого зала, а также его интерьеры.

Посетителю еще до залов с экспонатами предлагается весьма насыщенный контекст для их восприятия. Более того, предполагается один тип посетителя: мальчик, которому предстоит стать мужчиной. Здание оказывается одновременно храмом природы, научно-исследовательской институцией, народным музеем, банком и неоклассическим театром. Все эти ипостаси собраны под шапкой чествования мужественности, западной демократии, патерналистской опеки западного человека над «примитивными» народами, протестантизма, торговли, науки и духа приключений.

Иными словами, музей науки не просто репрезентирует научные представления о природе: эти представления призваны что-то изменить в текущем положении западного человека, поэтому подаются под соусом вполне конкретных моральных и политических ценностей. Наука познает природу на благо сообщества граждан и нации, и здесь музей науки обращается к молодому человеку, гражданину par excellence, а не абстрактному посетителю с неопределенным полом и гендером. Американский музей естественной истории предстает машиной трансформации сознания и морального состояния гражданина. Здесь он не только устанавливает индивидуальную эмоциональную связь с природой, но и испытывает связь с сообществом граждан.