Это размышление о возможной форме музея технонауки завершает серию из шести лонгридов о науке и технике и их репрезентации в музее. Все они являются частью статьи «STS и возможное будущее музея науки: к новой кунсткамере» .
1 Чьим взглядом мы видим в музее: музеи-храмы и невидимые авторы.
2 Чистая наука, холодная война и STEM: из истории западных музеев науки.
3 Техника в музее. От привычных вещей к странным гетерогенным сетям.
4 Поженить ежа с ужом: к генеалогии союза науки и техники.
5 Трехмерные учебники: почему музеи науки не так много говорят о самой науке?
6 Как пересобрать музей науки и техники? К новой кунсткамере.
Mark Dion. The Texas Cabinet. 2020
Введение
Пересборка, о которой пойдет речь, касается музеев науки, однако ее идеи релевантны и для художественных музеев как продуктов модернизма, пленяющих нас тщательно сфабрикованным, стройным и последовательным движением сквозь места и века к наличному состоянию западного искусства. Эта картина, как и научная картина мира, — атрибут музеев как храмов, а не форумов: она требует довериться и поверить.
Горизонт таких мест — вечность, доступ к которой дается созерцанием искусства или строгих порядков научного знания.
Музеи науки традиционно опираются на самоописания науки, здравый смысл ученых и дидактические стандарты научной коммуникации. У институций такого типа есть существенные ограничения, из-за которых их нарратив о науке — часть правды.
Альтернативной институцией, дополняющей уже существующие и восполняющей их ограничения мог бы быть музей, который я условно назову музеем технонауки, или новой кунсткамерой. Он опирался бы на исследования науки и техники (STS), критическую социологию и историю науки. Акцент на цепочках производства знания и техники вытеснил бы вечность как горизонт в пользу принципиальной временности: это музей настоящего.
Концепция технонауки проблематизирует механизмы воспроизводства якобы очевидных и естественных различий — природы и культуры, естественного и искусственного, открытого и изобретенного, созерцания и практики, репрезентации и вмешательства. Это гибрид инструмента репрезентации природы и активной силы, (пре)образующей ее. Технонаука неотделима от контекста взаимосвязанности с обществом, экономикой, политикой и культурой, от этической ответственности. Это не какое-то новое состояние науки, она всегда или почти всегда была технонаукой.
Итак, музей технонауки, опирающийся на исследования науки и техники и ставящий себе задачей репрезентацию технонауки через ее устройство и процессы. Каким он мог бы быть?
В основе этого воображаемого музея — шесть принципов:
- двойное видение,
- пересборка предмета,
- пересборка собственной позиции музея,
- пересборка аудитории,
- музей-бриколер,
- музей-форум.
Далее я опишу тематику музея технонауки, подробнее расскажу о шести принципах, приведу примеры близких по духу выставочных проектов, а также покажу возможные приемы в создании содержания экспозиции.
О чем?
Mark Dion. Evolution and the Fixivity of a Rodent Species. 1990
Накануне научных войн 1990-х годов социолог и историк науки Стивен Шейпин уже призывал к тому, чтобы говорить с общественностью не только о том, что ученые знают о мире, но и о том, как они приходят к этому знанию, как наука «делается». Тогда он привел такие примеры тем:
«Коллективное основание науки, предполагающее, что ни один ученый не может обладать всем знанием своего поля специализации; неустранимая роль доверия в научной работе и вытекающая из нее уязвимость хорошей науки перед плохими практиками; контингентность научного высказывания и его открытость для пересмотра, а потому вероятность того, что считающееся истиной сегодня может быть сочтено ложным завтра без того, чтобы кто-то был виноват в этом; интерпретативная гибкость научных данных и нормальность ситуаций, когда разные добросовестные и компетентные ученые приходят к разным оценкам одних и тех же данных» [Shapin 1992, 28].
Можно продолжить этот список. Какими путями нечто становится научным фактом и перестает им быть? Существуют ли научные объекты до их открытия учеными? В каком смысле технонаука конструирует объекты вроде электронов или бактерий, чтобы затем воплощать их в жизнь в технике? Возможна ли тогда финализация науки? Происходит ли накопление научного знания в ходе развития науки? Как конструируется научная картина мира? Есть ли инварианты в научном мышлении во всем его многообразии и исторической изменчивости?
Mark Dion. N.Y. State Bureau of Tropical Conservation. 1992.
Эти вопросы ясно дают понять: горизонтом любой репрезентации научного знания может быть только временность. (В случае искусства тот же урок содержится, например, в идее Тьерри де Дюва об истории искусства как истории постоянно пересуживаемых прецедентов.). Многие из них вполне традиционны, но задача музея технонауки дать на них ответ средствами исследований науки и техники, а не чеканными формулами из научного здравого смысла.
Mark Dion. Department of Tropical Research. 2015
В содержание экспозиции могут войти не только такие проблемные узлы, но и инструменты их понимания и изучения в STS, чтобы сделать шаг к рефлексивности. Теория не должна превращаться в прозрачное окно в природу, будь то природу науки или мира: она должна быть объективирована как инструмент. Это концепты, доказавшие свою исследовательскую продуктивность (и неоднозначность).
Например, социотехническое воображаемое (Шейла Ясанофф), неизменяемая мобильность (Бруно Латур), эпистемическая добродетель (Питер Галисон, Лоррейн Дастон), множественное тело (Аннмари Мол), перформативность (Мишель Каллон), зона обмена (Питер Галисон), парадигма (Томас Кун) и т. д.
Mark Dion. The Marine Biologist’s Locker (Cousteau’s Cabinet). 1993
Mark Dion. The Field Station of the Melancholy Marine Biologist. 2021
Идей, инструментов и результатов критического изучения науки и техники за десятилетия его существования наработано много — это огромное поле для вдумчивой кураторской работы, для отбора, осмысления и превращения в концепцию экспозиции, экспонаты и посетительский опыт.
В состав экспозиции могут войти содержания из иных, кроме STS, областей — философии, критической теории, социологии, этнографии, антропологии.
Например, для понимания того, как циркулируют и мутируют в обществе научные знания, важна проблематизация выведения социальных и этических норм из устройства природы (то есть, суждений о должном из суждений о сущем), при котором обусловленное и произвольное волшебным образом превращается в универсальное и необходимое. Этот ход — натурализация — чаще используется в качестве легитимирующего рационального обоснования уже существующих ценностных суждений: культурное (допускающее сомнение и изменение) превращается в природное (необходимое и несомненное).
Нормативность на всем протяжении истории человечества тесно связана с порядком природы [Daston 2019]. Так, уже в наше время нормы могут обосновывать физиологическими различиями полов, особенностями строения мозга, биохимического обмена или ДНК. С помощью натурализации обосновывается, к примеру, «естественность» роли матери и жены для женщин или гетеросексуальности для всего человечества. Принцип Юма, проблематизирующий такой вывод и его использование, — значимый критический инструмент, и, вероятно, «гильотина Юма» могла бы быть среди экспонатов музея технонауки. Другой пример подобной темы — систематическое представление корреляций как причинно-следственных связей, как, скажем в вопросе о природе сознания.
Mark Dion. The Melancholy Museum Cabinet. 2019
Некоторые принципы организации: к новой кунсткамере
По ряду принципов организации музей технонауки близок к кунсткамере (Хотя во многих других аспектах они кардинально расходятся, например, в процедурах и критериях удостоверения подлинности и валидации экспонатов и информации о них (личность дарителя VS научная методология)). Далее я буду раскрывать эти принципы, соотнося их с особенностями кунсткамеры, чтобы усилить контраст с традиционными (модернистскими) музеями и центрами науки и техники:
1. двойное видение, 2. пересборка предмета, 3. пересборка позиции, 4. пересборка аудитории, 5. музей-бриколер, 6. музей-форум.
