Дело о бисерной сумочке

На левом берегу Сухоны, там, где река делает широкий изгиб, а город поднимается над водой каменными стенами, раскинулось Соборное дворище. Шесть храмов, колокольня, архиерейский дом — всё это стоит на месте древнего детинца, где когда-то начинался Великий Устюг.Начните свое путешествие с Успенского собора. Он стоит в центре, пятиглавый, построенный по образцу храма Московского Кремля, с барочным резным иконостасом. И он — главный долгожитель этого места. Первый деревянный храм появился здесь ещё в середине XII века. Потом на его месте поднялся каменный — в 1554–1558 годах. А дальше началась история, особенно дорогая уместным жителям: Успенский собор горел семь раз. Семь. И каждый раз его отстраивали заново. В 1631 году огонь уничтожил здание и внутреннее убранство — собор освятили заново в 1622-м, а коренная перестройка всего комплекса началась в 1619-м. Устюжане очень любят Успенский собор и гордятся им. Для них это история многовекового упрямства и очищающего возрождения — ведь собор каждый раз восставал из пепла даже красивее, чем раньше.

Рядом — собор Прокопия Праведного, созданный местным мастером Петром Дмитриевым Котельниковым. Второй по значению храм комплекса, ставший соборным в 1683 году. Прокопий — небесный покровитель Устюга, и история его здесь своя, отдельная. Он родился в XIII веке в Германии, но принял православие и стал юродивым на улицах этого далекого северного города. Устюжане не сразу приняли странного бродягу, который поселился возле Соборного дворища и проводил всё время в молитвах. Но именно он, по преданию, спас город от гибели: старик увидел, как к Устюгу приближается каменная туча, начал молиться — и туча отступила. Сегодня Прокопьевский собор — кафедральный собор Великого Устюга, здесь совершал всенощное бдение Патриарх Кирилл.Соборное дворище — это не только храмы. Это Архиерейский дом 1690 года с церковью святителя Алексия Московского, Богоявленская церковь, Иоанновский собор. Каждое здание — часть единого замысла, и если стоять здесь долго, начинаешь чувствовать, что это место помнит больше, чем рассказывает. Пожары, войны, молитвы, имена мастеров — всё это записано в камне, этим дышат сами стены.Приезжайте в Великий Устюг. Поднимитесь на берег Сухоны. Обойдите площадь Соборного дворища, посетите соборы и церкви.Не нужно искать чудес — они уже здесь.Ждут только вас.

На всем белом свете не было человека менее счастливого, чем Николай Розанов.Судите сами. Маменька умерла, когда Николай был еще младенцем, а батенька несколько лет назад все фамильное богатство изволил в карты проиграть-с, после чего и сам скончался. Пришлось Николаю, благородному человеку, выходить на службу. Николай в общем-то не жаловался: идея работать в Полицейском Управлении родного Устюга ему нравилась, он с детства хотел людей спасать да злодеев ловить. Но пока, будучи простым камер-юнкером, приходилось только бумажки из кабинета в кабинет переносить, да копейки до следующей зарплаты считать.

Поэтому денег на теплое пальто у Николая не было, приходилось кутаться в легкий продуваемый плащ. А на дворе не май месяц — дело шло к Рождеству и Новому году, и декабрь, типично для этих северных мест, выдался морозным, снежным и ветреным, так что Николай, пригибая голову и прижимая к себе легонькую серую фуражку, спешил сквозь ветер, холод и метель на долгожданное свидание.Но у заснеженного берега Сухоны никого не было. Варенька, милая Варенька, не пришла на их первое свидание. Николай замедлил шаг, разочарованный новым испытанием судьбы, как вдруг яркое пятно зацепило его взгляд и Николай замедлил шаг, чувствуя, как сжимается в груди сердце.Рядом с резной лавочкой, их оговоренном местом встречи, Вареньки и вправду не было. Но на снегу, в нескольких шагах от нее, лежала знакомая бисерная сумочка нежно-голубого цвета, испачканная с краю красным.

Николай замер. Ветер хлестнул по лицу, но он не почувствовал холода. Только сердце — тук-тук-тук — отдавало в висках. Он осторожно поднял сумочку, будто боясь, что она на него набросится. В нос ударил резкий запах чернил. Николай, чувствуя себя детективом из тех английских газет, поднес сумочку к лицу: пятно было тёмно-красным, но не алым. Скорее бурым, с фиолетовым отливом. Николай коснулся пятна и растер красный между пальцами. Он оставил на коже липкий, чернильный след.Тушь.Он выдохнул. Не кровь. Стало легче, но не понятнее. Где же милая Варенька?Николай подошел ближе к лавочке и заметил дорожку из капель красной туши на белом снегу, ведущую вверх по улице, исчезая за поворотом.Николай устремился вверх по улице, почти переходя на бег. Мимо обледеневшего пруда, мимо покрытых инеем берез, мимо покосившихся заборов. Улицы Великого Устюга в декабре пустынны. Только ветер с реки поднимает белые облака пороши да где-то далеко лает собака.Соборное дворище встретило его тишиной. Шесть храмов, колокольня, Архиерейский дом — всё это поднималось над Сухоной, как каменная крепость. Маленькие капли красной туши становились все реже и реже, пока не прекратились совсем. Николай разочарованно обошёл Успенский собор. Заглянул за колокольню. Никого. Он уже хотел уйти, как вдруг заметил за Архиерейским домом знакомую фигуру.

Варенька стояла перед мольбертом, держа в руке тонкую кисть.Она была так увлечена, что не слышала шагов.Николай подошёл ближе и тихо заглянул через плечо. На холсте был собор. Тот самый Успенский собор, что он только что обошёл. Только на картине он горел. Красные языки пламени лизали стены, купола тонули в дыму. А сквозь огонь проступали очертания нового собора, белого и непоколебимого, словно его и не трогало огромное пепелище рядом.— Варенька, — позвал он.Она вздрогнула и обернулась. На щеке — мазок красной краски. На пальцах — тушь. А рядом, на земле, лежала открытая баночка красной туши.— Ах, это вы, — сказала она радостно, — Я надеялась, что вы меня найдете. И вы не подвели!— Что случилось? — Николай показал ей бисерную сумочку, — Я нашёл её у пруда. Подумал… плохое подумал.Варенька посмотрела на сумочку, потом на него, и вдруг рассмеялась. Звонко, легко, как смеются только те, кто не знает беды.— Ах, это! Тушь разлилась, а тряпки не было. Вот и… — Она пожала плечами. — Глупо, да?— Глупо, — согласился он. — Но я рад.— Чему?— Видеть вас.Варенька улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что Николай забыл про холод, про ветер, про прохудившийся плащ.

— Зачем вы рисуете пожар? Собор же цел.— Потому что этот собор горел семь раз, — сказала она, — Семь! И каждый раз его отстраивали заново. Он, сейчас такой светлый и прекрасный, в прошлом целых семь раз восставал из пепелища, как феникс. Разве это не удивительно?Николай смотрел на картину. И на этот раз ему показалось, что он видит не просто изображение горящих стен и крыши, а свою жизнь, такую же трагически погибающую в огне постоянных неудач.— Знаете, — сказала Варенька тихо, и глаза ее блестели в полумраке наступающих сумерек, — всё кончается. И это величайшее горе. Но всё также начинается. И это — величайшее счастье.Николай молчал. Он думал о своей жизни. Он видел столько финалов: смерть матери, смерть отца, конец надежд. А если посмотреть шире? Может, и там, в будущем, его ждет новое начало?Они просидели на берегу до сумерек. Варенька рисовала. Николай смотрел. Над Соборным дворищем зажглись первые звёзды. Где-то вдалеке эхом отозвался удар колоколов. И в этом звоне было что-то такое, отчего на душе становилось спокойно.Николай проводил её до дома. У дверей она обернулась:— Николай, а вы правда думали, что со мной что-то случилось?— Думал, — признался он.— И что бы вы сделали?— Искал бы. Пока не нашёл.Варенька смотрела на него долго-долго своими большими карими глазами. Потом улыбнулась и скрылась за дверью.Николай шёл домой по тёмным улицам Великого Устюга и впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо. Впереди — служба. Впереди — мечта. Впереди — Варенька.А над Соборным дворищем всё ещё звонил колокол. И его звон, казалось, говорил: здесь, под этими куполами, всё возможно. Даже казавшееся таким невозможным счастье.