11 способов не оставлять следов на чёрном снегу

Начнём с простой пропозиции: мир никому не обязан быть понятным. Мы не фиксируем знаний и не возводим зданий, а бредём по снежной пустыне — такой чёрной, что даже наши следы невидимы; впрочем, наша задача — не наследить, но исследовать.

В книге о нигредо-дизайне мы попытались сконструировать особый способ медиации между материалом, формой и контекстом, которой, помимо прочего, нас сделает неуловимыми: ведь чем меньше мы оставим следов, тем труднее будет нас найти, поймать и наказать.

В последней главе книги мы предлагаем одиннадцать способов. Одиннадцать заповедей чёрного дизайна могут звучать резковато или комично, но это серьёзные рабочие правила: чёрная пена (не)бытия, «ничтóчки» как минимальные вспышки пред-бытия, наша анарх-аттракторная теория, слабый дизайн и нежность. И, в частности, суперпозиция взаимоисключающих онтологий Хармана и Барад: объекты изъяты, но бывают явлены в проколах, складках и разрезах.

Фундаментальная истина состоит в том, что любой твой дизайн-проект есть часть твоей общей экзистенциальной заботы, которая всегда разворачивается на фоне грядущей смерти. Твой суверенитет заключается в твоей готовности экспонировать себя абсурдному опыту тотального самоотречения. Нигредо-дизайн не регулирует жизнь, но производит разрывы, открывающие доступ в зоны неуправляемого, непрозрачного для надзора и контроля, захвата и присвоения.

Наша непреложная смертность — вопрос обыкновенной честности и одновременно концептуальная рамка. Всякая человеческая философия шита линейным временем, как белой ниткой: наш мозг работает во времени, наш язык структурирован во времени, даже «вечность» мы можем мыслить только как «отсутствие времени» (а это уже темпоральный фрейм). Поэтому, думая о смерти, мы рассуждаем как временные существа. Человек, согласно Канту, мыслит через категории (время, причинность, субъект), а значит, всё, что можно сказать о смерти, есть лишь отражение этих категорий (смерть как проекция или экстраполяция, смерть как когнитивное искажение и так далее).

Так-то оно так, но как раз именно невозможность «выйти из себя» и есть главный вызов философии. Человек «думает невозможное», это наша древнейшая суперспособность. Говорят, что Бог присутствует в жизни человека именно этой непреодолимой дистанцией между посюсторонним и трансцендентным. Богооставленность — то есть наша смертность — опыт более тонкий и глубокий, чем прямое богоявление.

Так мы формулируем свои рабочие правила: учиться жить рядом с непрозрачным и непостижимым, терпеть тайну. Кто способен вынести тень собственной смерти, тому уже всё нипочём. Каждый мужчина и каждая женщина — это чёрный пузырь, мягкая чёрная звезда, которая светит вовнутрь. Ведь и вселенная расширяется благодаря чему-то тёмному (материи или энергии — во тьме не различить): То или Тот, ради Которого мы бежали от мира, — давно уже часть мира. В конце концов наша вселенная лопнет, как чёрный пузырь, и во внешнее Ничто обрушится сияние Бытия — существовать станет вообще всё.

Мы учимся говорить на чёрном наречии невозможного — не для того, чтобы разрушаться, но чтобы размягчаться.

Дизайн — это попытка сборки работающей машины из цифрового и аналогового, природного и технологического, пустого и полного, живого и мёртвого, человеческого и нечеловеческого. Антропоцентризм неизбежно приведёт к разбалансировке этого сложнейшего ассамбляжа. Человеко-центричная машина не поедет.

Второе правило нигредо-дизайна — сбросить с пьедестала человека. Правда это или нет — не так уж важно, но исходить полезно из того, что человек никоим образом не суверен, не демиург, не мера всех вещей и не цель мироздания, а лишь один из множества узлов в сети процессов и в сплетении потоков — затянувшийся, не исключено, по ошибке или вследствие неумной шутки.

Человек, однако, этим предположением не уничтожается. Мы писали в книге «Гипогуманизм»:

«Будущее у человека, по-моему, есть, и оно прекрасно — но не потому что он велик и грандиозен, а как раз наоборот — потому что он подобен Богу кенотическому, слабому, истончившемуся, самому ничтожному и незначительному из всего, что есть и чего нет, и поэтому абсолютно свободному от чтойности и значений. «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом», и человеку действительно открыт путь к обожению — через Богоуподобление по признакам безгласия, несказуемости, неименуемости, недопроявленности, флюидности, ничтойности, пустотности».

Человеко-децентрализация учит нежности. Ведь если мир состоит из мягких чёрных звёзд, сияющих вовнутрь, то прикасаться к ним можно лишь апофатически — через признание принципиальной невозможности такого касания.

Не заплывай на глубину — утонешь. На глубине ты беспомощен. Из глубин можно только взывать в отчаянии — и в надежде, если ты умеешь надеяться. Тем более, что и глубины никакой нет. Всё, что у тебя есть — это поверхность, складки, рябь, волны. Учись ходить по воде — или стань водой, мой друг.

Давайте будем исходить из того, что нам доступны лишь поверхность, складка, рябь, волна и скорлупа, а внутри пусто, а если что-то в сердцевине есть, то это не про нашу честь. А что про нашу честь? — скользить, поглаживать, раскрашивать, ощупывать. Оно, возможно, тёплое, и, кажется, трепещет и урчит. Или показалось? Или показалось.

Помни, что вещи, явления и процессы, в которые ты вмешиваешься своим дизайном, обладают собственной реальностью, независимой от твоих усилий. Ты никогда не сможешь в них ничего изменить — ты лишь меняешь свой статус в сети взаимодействий и отношений между объектами.

Для американского философа Грэма Хармана, создателя объектно-ориентированной онтологии (ООО), важно, что объект предшествует любым отношениям и таит в себе сокрытую, всегда ускользающую сердцевину — то, что всё ещё реально, когда с объектом ничто не взаимодействует (в частности, когда на объект никто не смотрит: всегда есть «тёмная сторона луны»). Даже заброшенное приложение продолжает существовать в недрах App Store как спящий код.

Вещи сразу со всех точек зрения одновременно может видеть только Бог; человеку это не по силам. Так их пытались рисовать аналитические кубисты, но получались лишь карикатуры — это невозможно, даже если глаза сильно выпучить и интенсивно ими вращать. То, как вещь нам сейчас дана — лишь чувственный объект. Она сама как таковая — реальный. Харман описывает объект как четверицу: реальный объект, его реальные качества, чувственный объект, чувственные качества.

Харманианский «чувственный объект» есть тугой узелок, завязавшийся в точке сплетения верёвочек-реляций. Мы можем попытаться ослабить петли (через метафору, например), чтобы заглянуть внутрь узелка — но увидим там лишь черноту. Если мы развяжем узелок совсем, чернота исчезнет. Харман, как мы его понимаем, спекулятивно предполагает, что это ускользающее чёрное — и есть реальный объект.

Итак, объект приговорён к четвертованию. А чтобы что-либо четвертовать, необходимы два перпендикулярных разреза.

Первый — разрез изъятости: отделяем ноумен от феномена и получаем ось «реальное / чувственное».

Второй — слэш акцидентальности: отсекаем существительное от прочих частей речи. Получаем ось «объект / качества и отношения».

Объект четвертован. Всё заливает чёрной кровью. Реальный объект — густая неподвижная лужа; реальные качества — пульверизация брызг; чувственный объект — стремительный поток, бегущий с эшафота имманенции; наконец, чувственные качества — горько-сладкие капли на лицах собравшихся. Под их ногами пузырится чёрная пена.

Как правило, говоря о скрытом и проявленном, используют образ вложенности, где невидимое (трансцендентное, ноуменальное) внутреннее помещается внутрь видимого (имманентного, феноменального) внешнего.

Но давайте инвертируем эту метафору. Вообразим, что мы сидим в чёрной-чёрной комнате за чёрным-чёрным столом, на котором рассыпаны чёрные-чёрные орехи. Внутри у каждого — сияющая чувственная мякоть. Чёрная скорлупа — это и есть изъятое реальное, непрозрачное, непостижимое. Орех запечатан в своём пока-ещё-отсутствии — в пред-бытии, которое скрывает больше, чем показывает.

Можно сказать, что чувственное — процессуально (и возникает как эффект взаимодействия вещей — в том числе раскалывания скорлупы), а реальное — субстанциально (стабильно, скрыто, неизменно в своей сущности). Чёрная и оттого невидимая скорлупа реального — это то, что Харман называет метафизическим вакуумом, а мы назовём нигредо-миром.

Тьма внешняя — чёрная скорлупа, стенка чёрного пузыря, плотная непрозрачность, которой обращено к нам изъятое присутствие объекта. Под этой коркой скрыто — что? пока-ещё-ничто — сверхплотный и пока-ещё-не-явленный зародыш вещи. При разрушении ноуменальной скорлупы она рождается феноменальным протуберанцем.

Оглядевшись, мы увидим целые чёрные гроздья — чёрную пену, наполняющую вселенную. Эта чёрная пена — центральная метафора книги «Нигредо»: космическая структура, где каждый пузырь есть запечатанный чёрным сургучом ничтойности контейнер бытия, ожидающий вскрытия.

Но есть и другие способы описывать реальное. Например, Карен Барад, американская философ и физик, ученица Нильса Бора, говорит, что вещи не предшествуют, а возникают в процессе интра-акции (взаимодействия без предзаданного субъекта и объекта). Для неё материя и дискурс неразделимы: границы объектов и субъектов — результат конкретных практик и агентных разрезов, а не врождённые свойства. Объект — это всегда узел событий, который формируется в конкретном «разрезе» практик: UX-дизайнер никогда не работает с объектом как таковым. Он создаёт события — интерактивную систему, которая возникает и существует только в момент использования. В этом смысле интерфейс — это сеть интра-акций, в которых пользователи, код, устройства, жесты и экраны определяют друг друга.

На первый взгляд, объектно-ориентированная онтология Хармана несовместима с агентным реализмом Барад: либо вещи предшествуют взаимодействиям, либо со-возникают как их эффект — одно из двух. Но, похоже, можно трактовать эти теории не как взаимоисключающие доктрины, а как разные слои одной реальности.

На одном слое объекты действительно сгущаются из потоков интра-акций, а на другом — объекты сохраняют «непроницаемую сердцевину». Есть моменты (особенно в социально-технологических сценариях), когда уместнее говорить языком интра-акции, и есть ситуации (скажем, при столкновении с глубинной упорностью медиума), где актуализируется объектно-ориентированная перспектива. Мы предлагаем суперпозицию двух уровней концептуализации одной и той же реальности: интра-акция описывает, как вещи возникают в процессах и событиях, а автономия — как вещи ими не исчерпываются.

Но есть и третий ингредиент — первовещество, наполняющее оба регистра, та самая «чёрная пена»: объекты не только проявляют или скрывают себя — их границы не фиксированы, и процессы становления могут инициироваться изнутри самих объектов.

На уровне событий (Барад) интерфейс приложения — это динамическая сеть жестов, данных, тактильных и визуальных откликов — система существует только в момент использования. На уровне объектов (Харман) — это автономная структура кода, продолжающая существовать, даже когда устройство выключено. На уровне становления (чёрная пена) — это поле потенциальных взаимодействий, которые ещё не актуализированы: неоткрытые функции, нереализованные сценарии использования, непредвиденные реакции пользователей. Фазовый транзит между этими слоями происходит, например, когда из множества отдельных жестов формируется паттерн использования, который затем кристаллизуется в новую функцию в следующей версии приложения.

Мы возвращаемся на казнь. Ведь разрезы, которыми Харман делит объект на реальное и чувственное, на объект и качества, — это и есть частный случай тех агентных разрезов, о которых пишет Барад. Четвертование — радикализированная интра-акция, хирургия языка, фиксирующая распад и пересборку. Объект четвертован, но казнь никогда не окончена: публика, палач и сам казнённый (живёхонек) расходятся, но лишь до следующего раза.

Что бы ты ни делал — всё впустую, и эта пустота — тот вакуум, благодаря которому горит, но не сгорает твоя внутренняя вольфрамовая спираль.

Пока мы находимся внутри нигредо-мира, объекты бесполезны — Хайдеггер сказал бы, что они ни подручны, ни наличны. Любая речь о пользе есть попытка забить в объект гвоздь с его внутренней — чувственной, открытой к взаимодействиям — стороны и повесить на него табличку «моё». Но для этого нужно залезть внутрь, расколов орех ещё-не-бытия. Ничтожным маленьким гвоздём мы не пробьём чёрной скорлупы реального — необходимо трансцендентное вмешательство. И тут приходит Бог: в Его руке — сияющая солнечная молния. Один удар — и скорлупа вдребезги: объект выплёскивается в бытие. Но он не наш, а Божий.